загрузка...
 

  Главная    Аудиокниги   Музыка    Экранизации    Дебют    Читальный зал     Сюжетный каталог    Форум    Контакты

 

Личный кабинет

 

 

 

Забыли пароль?

Регистрация

 

 

Авторы

 Исторические любовные романы

 Современные любовные романы

 Короткие любовные романы

Остросюжетные любовные романы

 Любовно-фантастические романы

 

 
Говорят, что первая любовь приходит и уходит. Оставляет после себя приятное послевкусие, а иногда горечь. Но это обязательно нужно пережить, то главное волнение, а порой и лёгкое сумасшествие. Взять от первой любви всё лучшее и важное, и дальше строить свою жизнь, помня и ни о чём не жалея... 

 

 
 
 
Неизбежное пугает, но для Эли известие о смертельной болезни стало шагом к новой жизни. Жизни без чужого мнения, оглядок на прошлое, настоящей жизни. Смелость и уверенность стали её девизом. Все страхи позади, но времени остаётся слишком мало, а нужно успеть испытать всё, чего была лишена... 
 
  
Что может быть увлекательнее, чем новые отношения, особенно, если они ни к чему не обязывают. Вот только, если ты чего-то не понимаешь, становиться как-то не по себе. Влад, познакомившись с девушкой Милой, не ждал такого стремительного развития отношений и, тем более, ещё более стремительного их завершения... 
 
 Он был Ангелом, хотел попасть в Великое Ничто, куда после мятежа была отправлена его возлюбленная, и потому стал высмеивать творения Создателя, за что и был выдворен с Небес - но не в Ничто, к возлюбленной Моник, а на Землю, в Америку конца 19-го века, к человекам, которых презирал...
 
 
 
 



 

 

 

 

Главная (Библиотека любовного романа) » Сесилия Ахерн. Волшебный дневник. Глава 9

 

 

Сесилия Ахерн. Волшебный дневник. Глава 9

Глава девятая

Долгое прощание

Сумерки уже сгустились к тому времени, когда я вернулась в дом у ворот, да и желудок давал о себе знать, так как в последний раз я ела днем, когда мама Зои накормила нас американскими блинчиками с черникой. Опять Розалин стояла в дверях, высматривая меня, и, когда она поворачивала голову то вправо, то влево, каждую минуту ожидая моего появления, словно из пустоты, у нее было постаревшее, расстроенное лицо. Сколько же времени она простояла так?

Заметив меня, она встрепенулась и стала машинально разглаживать юбку от платья шоколадного цвета с зеленой веткой от подола до воротника. Возле груди сидела бойкая птичка, и еще одну я потом заметила рядом с левой ягодицей. Не думаю, что дизайнер нарочно сотворил подобное, просто рост Розалин сыграл с ней злую шутку.

— Ну наконец-то, детка.

Мне хотелось бросить ей, что я уже не ребенок, но, скрипнув зубами, я изобразила улыбку. Ясно, что надо быть терпимее с ней. Сегодня, Мэтью, я буду Тамарой Добренькой.

— Твой обед в духовке. Больше нельзя было ждать. Я слышала, как его желудок взывает ко мне из руин.

Слова Розалин вызвали во мне нешуточное раздражение. Во-первых, я обратила внимание, что она никогда не называет Артура по имени; во-вторых, наши пререкания опять и опять крутились вокруг еды, и, в-третьих, она назвала замок руинами. Вместо того чтобы топнуть ножкой, Тамара Добренькая улыбнулась и ласково проговорила:

— Спасибо, Розалин. Дайте мне пару минут, и я буду готова.

Я уже хотела было двинуться к лестнице, но меня остановило почти незаметное движение, разворот, и, как это бывает у бегуна, когда он уже почти слышит грохот стартового пистолета, я застыла на месте. Не глядя на Розалин, я ждала, что она скажет.

— Не беспокой маму, она спит.

Она уже не сдерживала себя в страстном желании услужить. Мне было трудно понять ее, но, наверное, и она не могла понять меня. Короче говоря, Тамара Не-Слишком-Добренькая зашагала наверх по лестнице. Тихонько постучавшись в дверь маминой спальни и не обращая внимания на обжигавший меня взгляд Розалин, я не стала ждать приглашения и вошла внутрь.

В комнате было темнее, чем прежде. Несмотря на опущенные занавески, сюда все же про никали лучи солнца, которые к вечеру сделались мягче и слабее. В первый раз за последний месяц мама была похожа на мою маму, но не из-за ее материнских инстинктов. Она была укрыта по грудь желтым одеялом, руки вытянуты вдоль тела и крепко прижаты к бокам, как будто гигантский паук скрутил ее в своей паутине, намереваясь убить и съесть. Только Розалин могла так уложить маму, потому что самой маме это было бы не под силу, она не смогла бы так плотно подоткнуть одеяло. Тогда я освободила ее из жуткого плена, положила поверх одеяла ее руки и опустилась на колени возле кровати. У мамы было такое мирное выражение на лице, словно она сделала себе любимую свежую маску, намазалась йогуртом и расслабилась, принимая спа-процедуру. Она лежала не шевелясь, и я даже наклонилась над ней, желая удостовериться, что она дышит.

Потом я долго смотрела на нее, на ее светлые волосы, рассыпанные на подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на идеально сохранившуюся кожу. Слегка раздвинув губы, она тихонько выдыхала теплый, сладкий воздух.

Вероятно, рассказывая свою историю, я была несправедлива к маме. Безутешная вдова в ночной рубашке с широкими рукавами, которая старит ее, сидит в кресле-качалке и бессмысленно смотрит в окно. Но она совсем не старая. И даже еще очень красивая.

Маме всего тридцать пять лет, гораздо меньше, чем мамам моих подружек. Она родила меня в восемнадцать лет. Папа был старше, ему тогда уже исполнилось двадцать восемь. Ему нравилось рассказывать мне, как они встретились, и каждый раз он рассказывал эту историю по-разному. Кажется, он наслаждался, оставляя неприкосновенной тайну, известную только ему и маме. И мне тоже нравилось, поэтому я никогда не требовала рассказать мне всю правду. Возможно, сделай он это, и не было других историй, которых я наслышалась вдоволь. Общим знаменателем во всех папиных рассказах было то, что они оба оказались на каком-то шикарном банкете, и, когда встретились взглядами, он сразу понял, что мама — его судьба. Как-то я рассмеялась и сказала ему, что он в точности так же говорил о кобылке, которую увидел в Гоффсе.

Папа замолчал, перестал улыбаться и отстранился от нас, вероятно, пожалев, что у него дочь-подросток, ну а мама в тишине, видимо, обдумывала мои слова. Мне хотелось сказать, что я ничего такого не имела в виду, что попросту не могу удержаться и не брякнуть лишнее, что не имела намерения им досадить. Но для того, чтобы сказать это моим родителям, я была слишком гордой. У меня не было привычки извиняться. Однако взять свои слова обратно мне помешала не только гордость, я была более или менее уверена, что попала в точку. Папа действительно произнес эти слова, когда рассказывал об аукционе. Точно так же он говорил, когда видел новые часы, новую яхту, новый костюм: «Ты бы видела его, Дженнифер. Я не могу его не купить». Если папе что-то хотелось, он это получал. Удивляюсь, насколько мама поддавалась ему и не умела противостоять, когда он покупал кобылку в Гоффсе, яхту в Монако и все остальное по всему миру, что имело несчастье ему понравиться. Но если она была такой безвольной, то почему я должна ее жалеть?

Не сомневаюсь, что папа любил маму. Обожал ее. Смотрел на нее, прикасался к ней, открывал перед ней двери, покупал ей цветы, туфли, сумки, постоянно делал неожиданные подарки, показывая, что не забывает о ней никогда. И так же постоянно говорил ей комплименты, причем по самым нелепым поводам, чем ужасно меня раздражал. Зато мне он никогда не говорил комплименты. И, что бы там ни писал Зигмунд Фрейд, я ничуточки не ревновала — он был моим папой, а не моим мужем, и в моем случае правила не сработали, что бы там ни считали психоаналитики. Тем не менее. Нельзя потерять дочь, разве не так? Дочь всегда остается дочерью, даже если она живет в другом месте. А вот жену потерять проще некуда. Ей может стать скучно, и она сбежит. Мама была такой красивой, что могла бы заполучить любого мужчину в нашем окружении, и папа об этом знал. Его замечания, сказанные маме с самым любящим видом, казались мне немного покровительственными.

— Дорогая, скажи им, пожалуйста, скажи, как ты вчера ответила официанту, когда он спросил, что подать тебе на десерт? Давай, дорогая, не стесняйся.

— Ах, Джордж, стоит ли об этом вспоминать.

— Нет, Дженнифер, скажи всем. Дорогая, это было очень смешно, правда, смешно.

И мама говорила: «Я всего лишь сказала, что наберу вес, просматривая меню». В ответ все улыбались и смеялись, и у папы лицо светилось от гордости за свою остроумную жену, а мама улыбалась своей загадочной улыбкой, в которой не было никакой загадки. Мне же хотелось встать и крикнуть: «Какого черта вы тут все смеетесь? Этой шутке не меньше тысячи лет! И она совсем даже не смешная!»

Не знаю, что думала об этом мама, ведь она только и делала, что улыбалась своей улыбкой, которая предполагала миллион объяснений. Возможно, и отцу было не по себе, потому что он не мог ее разгадать. Возможно, он никогда не знал, что у мамы на душе. И все-таки мои родители не были похожи на другие пары, они не закатывали глаза, слыша друг друга, и не подкалывали друг друга, позволяя обсуждать себя немного больше принятого. Их согласие доводило меня до зубовного скрежета. Мама с непроницаемым лицом, отец со своими комплиментами. Или я попросту не понимала, что происходит между ними, потому что пока еще не влюблялась. Не исключено, что влюбленные каждый раз, когда предмет их обожания делает или говорит нечто вполне обыкновенное, в полном восторге готовы устроить мексиканскую волну[38] вплоть до самого Узбекистана. У меня такого ни с кем не было.

А вот мы с папой всегда были противоположных мнений. Когда он боялся, что кто-нибудь уйдет, он начинал сыпать комплиментами. Например, приходили мамины подруги, которые ужасно раздражали папу, и он игнорировал их все время, пока они не начинали прощаться. Вот тут он мило обнимал их, улыбался и провожал, провожал. Стоял в дверях и махал им, пока машина не исчезала из виду вместе с гостями. Представляю, что говорили мамины подруги. Мол, Джордж — настоящий джентльмен. Когда я уходила, он крепко обнял меня и помог сесть в машину. Жаль, Уолтер, что ты не похож на него.

Папа был силен в том, как произвести заключительное впечатление, отчего его смерть стала по сути символической. А я была другой. И проявилось это хотя бы в том, как я несколькими дурацкими словами облегчила Барбаре расставание. Точно так же я всю жизнь поступала с мамой и папой. Чтобы облегчить людям расставание, я заставляю их ненавидеть себя. Мне не приходило в голову, что эти люди надолго сохраняют в памяти мои выкрутасы испорченного ребенка и тем более саркастические выпады. А мне с самого раннего детства было привычнее как раз такое поведение.

Обычно я просила родителей пореже уходить из дома, но они меня не слушались. Оставались лишь в тех случаях, когда у них, так сказать, разряжались батарейки, то есть они были до того измучены лицезрением друг друга, что даже расходились по разным комнатам. У нас не было потребности проводить время втроем. Теперь я поняла, что больше многого остального — не всего конечно же — мечтала побыть со своими родителями в нормальной, естественной обстановке, а не когда они требовали меня к себе, чтобы с гордым чувством вручить какой-нибудь подарок или ошеломить неожиданным сообщением.

— Итак, Тамара, ты сама знаешь, насколько тебе посчастливилось, — начинала мама, у которой было обостренное чувство вины из-за того, что мы ни в чем не нуждались. — На свете много мальчиков и девочек, не имеющих твоих возможностей…

Ни разу я не ощутила волнения, которое они хотели пробудить во мне и которое я старательно изображала на лице. А мысленно я лишь повторяла: ладно-ладно-ладно, переходите к делу, что вы приготовили мне на сей раз?

— Поскольку ты с уважением относишься к тем очаровательным вещам, которые уже имеешь, поскольку ты самая лучшая из дочерей…

Ладно-ладно-ладно. Подарка нет. По крайней мере, его не видно. У мамы нет карманов, папа же как раз держит руки в карманах, так что на себе они не могли его спрятать. Значит, мы куда-то едем. Сегодня среда. У папы по четвергам гольф. У мамы ежемесячная чистка толстой кишки, и без этого она взорвется. Так что мы никуда не можем уехать до пятницы. Значит, уик-энд. Куда же они придумали отправиться на уик-энд?

— Мы поговорили и решили…

Ладно-ладно-ладно. Может быть, в Лондон? Но они часто бывают в Лондоне, и я там была. А они выглядят взволнованными. Значит, это место мы посещаем не часто. Париж. Не очень далеко. Денег хватит. Мама займется шопингом, папа будет ее сопровождать и втайне скупать все, что ей понравится, но что она сочтет слишком дорогим. А что буду делать я? Что мне делать в Париже? Неужели? Евродисней?!

— Мы даем тебе три попытки.

Мама чуть ли не визжит от восторга.

— Ну нет, мам, у меня не получится. Я не угадаю, — говорю я, стараясь выглядеть смущенной, взволнованной, растерянной и глубоко задумавшейся. — Ладно. — Я прикусываю губу. — Едем в гости к тете Розалин и дяде Артуру? — Я уже знаю, что, если сначала назвать совершенно невозможный вариант, родители будут в восторге от своего сюрприза. Потом я называю еще два паршивых варианта и наблюдаю, как мама кипит от восторга. Благослови ее Бог.

— Мы едем в Евродисней! В Париж! — кричит мама и прыгает как ребенок, пока папа достает рекламу отеля, в котором нам предстоит остановиться. Мама вглядывается в мое лицо, папа уткнулся в рекламу, чтобы немедленно обо всем рассказать. Вот это нужно сделать, это посмотреть, это купить. Посмотри на это, перелистай пару страниц, посмотри на это. Вещи, вещи, вещи.

Не важно, насколько родители считают себя умными и щедрыми, детей им не обойти.

Итак, вернемся к главному, когда я устроила форменную истерику, прежде чем они ушли. Я набросилась на них с оскорблениями, чтобы они не чувствовали себя виноватыми, хотя в глубине души мне как раз этого хотелось. Тем не менее они ушли и, вероятно, чувствовали себя очень виноватыми передо мной, отчего меня как раз ничуть не волновало то, что я им наговорила. Мне заранее было известно, что они все равно уйдут, несмотря ни на что, и, не желая показаться несчастной, брошенной мамой-папой на глазах Маи, я нарочно им нагрубила. И я отлично владела собой.

В последние недели перед смертью, может быть, даже дольше — не помню, — папа вел себя странно. Я ни с кем не говорила об этом. Наверное, как раз для таких вещей и существует дневник. Мне кажется, он собирался покинуть нас. Еще тогда я чувствовала что-то необычное, но не могла понять, что именно. Он был слишком добр. Я уже говорила, что он был добр с мамой, да и со мной, по правде говоря, если я отвечала ему тем же, но тогда это было как долгое прощание в дверях. Очень долгое прощание, от которого у меня осталось необыкновенно приятное последнее воспоминание. Долгое прощание, совсем мертвый. У меня было ощущение, что грядет беда. Или мы уйдем, или он.

Потом, после его смерти, когда у меня спрашивали и спрашивали о его поведении, я изображала невинно-смущенное выражение на лице, как у мамы, и говорила: «Нет, нет, я не замечала ничего необычного». А что было говорить? Примерно в течение недели до своей смерти папа как будто стоял в дверях и долго махал нам рукой, даже после того, как мы исчезали из поля его зрения.

Я чувствовала, что что-то надвигается на нас, и поступала так, как поступала всегда, — отталкивала его. Вела себя отвратительнее обычного, поступала хуже некуда, курила дома, возвращалась пьяная, и все в таком духе. Бросала ему вызов. Наши поединки стали еще ужаснее, мои выпады более личными. Жуть. Я поступала так, как поступала ребенком, когда не хотела, чтобы родители уходили. Короче говоря, я почти прямо сказала ему — уходи. И возненавидела его за то, что он сделал, когда он сделал это. А теперь я тоскую по нему и ненавижу себя, и мне слишком тяжело это выносить. Хорошо бы он не думал о моих чувствах после нашего последнего разговора! Я попрощалась с ним как последняя дрянь, и он в ответ поступил так, чтобы я не забыла этого до конца своих дней. Может быть, он сделал это не из-за меня, но как запретить себе думать?

Не знаю, замечала ли что-нибудь мама. Может быть, и замечала, но молчала. Если она ничего не чувствовала, значит, чувствовала я одна. Надо было что-то сказать. А еще лучше, что-нибудь сделать и остановить его.

Прости меня, папа.

Что, если бы, что, если бы, что, если бы… Что если бы мы знали, какую беду принесет нам завтрашний день? Могли бы мы предотвратить ее? Могли бы?

 

Примечание 

 

  38 - Мексиканская волна — явление, когда зрители сектор за сектором последовательно встают и садятся. Термин «Мексиканская волна» впервые появился во время чемпионата мира по футболу в Мексике в 1986 г.

 

Главы 

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

 

 

 
 

Главная Аудиокниги Музыка  Экранизации   Дебют   Читальный зал   Сюжетный каталог  Форум   Контакты

Поиск книг в интернет-магазинах

© Библиотека любовного романа, 2008-2016

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов сайта без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.

Наши партнеры: Ресторан в южном округе - банкеты, юбилеи, свадьбы.

 

Статистика

Rambler's Top100

Яндекс.Метрика

  ........