загрузка...
 

  Главная    Аудиокниги   Музыка    Экранизации    Дебют    Читальный зал     Сюжетный каталог    Форум    Контакты

 

Личный кабинет

 

 

 

Забыли пароль?

Регистрация

 

 

Авторы

 Исторические любовные романы

 Современные любовные романы

 Короткие любовные романы

Остросюжетные любовные романы

 Любовно-фантастические романы

 

 
Говорят, что первая любовь приходит и уходит. Оставляет после себя приятное послевкусие, а иногда горечь. Но это обязательно нужно пережить, то главное волнение, а порой и лёгкое сумасшествие. Взять от первой любви всё лучшее и важное, и дальше строить свою жизнь, помня и ни о чём не жалея... 

 

 
 
 
Неизбежное пугает, но для Эли известие о смертельной болезни стало шагом к новой жизни. Жизни без чужого мнения, оглядок на прошлое, настоящей жизни. Смелость и уверенность стали её девизом. Все страхи позади, но времени остаётся слишком мало, а нужно успеть испытать всё, чего была лишена... 
 
  
Что может быть увлекательнее, чем новые отношения, особенно, если они ни к чему не обязывают. Вот только, если ты чего-то не понимаешь, становиться как-то не по себе. Влад, познакомившись с девушкой Милой, не ждал такого стремительного развития отношений и, тем более, ещё более стремительного их завершения... 
 
 Он был Ангелом, хотел попасть в Великое Ничто, куда после мятежа была отправлена его возлюбленная, и потому стал высмеивать творения Создателя, за что и был выдворен с Небес - но не в Ничто, к возлюбленной Моник, а на Землю, в Америку конца 19-го века, к человекам, которых презирал...
 
 
 
 



 

 

 

 

Главная (Библиотека любовного романа) » Сесилия Ахерн. Волшебный дневник. Глава 10

 

 

Сесилия Ахерн. Волшебный дневник. Глава 10

Глава десятая

Лестница на небеса

Наутро я решила позавтракать с мамой в ее комнате. Кажется, это встревожило Розалин, которая дольше обычного крутилась возле маминой постели, передвигала мебель, накрывала стол для нас двоих возле окна, раздвигала шторы, открывала окно, прикрывала его, потом открывала его пошире, спрашивала меня, нет ли в комнате сквозняка. — Розалин, пожалуйста, — тихо попросила я.

— Да, детка, — отозвалась она, продолжая заниматься постелью, яростно взбивать подушки, подтыкать одеяло с такой тщательностью, что я не удивилась бы, если бы она облизала простыню, прежде чем положить одеяло и запечатать его в виде конверта.

— Вам не нужно этим заниматься. Я сама все сделаю после завтрака. А вы идите к Артуру. Уверена, он хочет повидаться с вами перед уходом на работу.

— Его ланч на столе. Он знает.

И она продолжила взбивать, приглаживать, а потом, словно недовольная своей работой, начала все сначала.

— Розалин, — тихо позвала я.

Я знала, как ей не хочется смотреть на меня, но она все же торопливо оглянулась. Наши взгляды встретились, и она поняла, что проиграла, но все же продолжала смотреть на меня, словно ожидала, посмею я или не посмею сказать ей это напрямую. Думаю, она не верила, что я посмею. Проглотив скопившуюся во рту слюну, я произнесла:

— Если не возражаете, я бы хотела побыть с мамой. Пожалуйста, оставьте нас вдвоем.

Так прямо и сказала. Тамара Взрослая произнесла свое слово. Ответом на мое требование был несчастный взгляд, падение подушек, выпущенных из рук, и шепотом произнесенное: «Хорошо».

Я не ощутила ни малейшего укора совести.

В конце концов Розалин ушла, но еще некоторое время я не позволила себе пошевелить рукой или ногой. Не слыша скрипа досок, я понимала, что Розалин стоит возле двери. Прислушиваясь, охраняя, сторожа или запирая нас — не знаю. Чего она боялась?

Вместо того чтобы вызывать маму на разговор, как я делала весь прошедший месяц, я решила не бороться с ее молчанием, а тихонько посидеть рядом — вроде бы ее это успокаивало. Почти случайно я взяла в руки дольку апельсина, подала ей, и она надкусила ее. А я не сводила взгляда с ее лица. Как завороженная, мама будто бы смотрела на большой экран в саду, который я не могла видеть. То поднимая, то опуская брови, она вроде бы реагировала на произносимые кем-то слова, и на губах у нее появлялась слабая улыбка, словно она припоминала некую тайну. Ее лицо таило в себе миллион секретов.

Проведя с мамой довольно много времени, я поцеловала ее в лоб и ушла. Дневник, который я прежде не выпускала из рук и гордо прижимала к себе, теперь лежал под матрасом. У меня появилось такое чувство, будто я куда-то убегаю, чтобы не выдать свою главную тайну. Должна признаться, мне было не по себе. Никто из моих друзей не вел дневник. Мы никогда не писали друг другу письма. Общались через компьютер, посылали фотографии с праздничных вечеринок или из примерочных кабинок в магазинах, требуя совета. Тем не менее общались постоянно, сплетничали, посылали длинные смешные сообщения и не делали из этого тайны. Мы обменивались впечатлениями о вещах, которые были доступны всем, и не углублялись ни во что серьезное. Не касались своих чувств.

Мой дневник, наверное, подошел бы Фионе — девочке из нашего класса, с которой, кроме Сабрины, никто не разговаривал, но из-за мигреней эта дурочка редко бывала в школе. А когда приходила, то обычно отыскивала уединенное местечко, какой-нибудь тихий уголок в классе, когда в нем не было учителя, или во время ланча под каким-нибудь деревом на территории школы, чтобы уткнуться носом в книгу или быстро писать что-то в тетради. Я смеялась над ней. Зато теперь мне было не до смеха. Что она писала?

Заняться своим дневником я могла только в одном месте. Достав его из-под матраса, я про мчалась по лестнице с криком: «Розалин, я ушла…». Когда же, громко стуча каблуками по скрипучим ступеням, спрыгнула с последней и с грацией слонихи оказалась внизу, то увидела перед собой Розалин.

— Господи, Розалин! — воскликнула я и прижала руку к груди.

Она торопливо оглядела меня, обратила внимание на дневник, внимательно изучила мое лицо. Я же обхватила себя руками, чтобы защитить дневник, наполовину прикрытый кардиганом.

— Куда ты? — тихо спросила она.

— Просто… куда-нибудь.

Она перевела взгляд на дневник. Это случилось помимо ее воли.

— Собрать тебе какой-нибудь еды? Ты умрешь от голода.

Умереть от голода. Жаркое солнце. Долгое прощание. Совсем мертвый.

— Есть свежий черный хлеб, цыпленок, картофельный салат и маленькие помидорчики…

— Спасибо, не надо. Я еще сыта после завтрака. И попыталась пройти к двери.

— Может быть, возьмешь каких-нибудь фруктов? — чуть громче спросила Розалин. — Или сэндвич с сыром и ветчиной. Еще остался салат с капустой…

— Розалин, нет. Спасибо.

— Ладно. — У нее был обиженный вид. — Ты там поосторожней. Не заходи слишком далеко. Будь поблизости. Не упускай из виду дом.

То есть чтобы она не упускала меня из виду.

— Я отправляюсь на войну, — рассмеялась я. — Конечно… поблизости…

Находясь в замкнутом пространстве дома, где всем и всегда было известно местоположение остальных, я жаждала хотя бы нескольких часов свободы.

— Хорошо.

— Не расстраивайтесь, — попросила я.

— Просто я не уверена… — Она опустила голову и разжала пальцы, чтобы провести ладонями по юбке, как будто разглаживая ее. — А мама отпустила бы тебя?

— Мама? Да мама отпустила бы меня на луну, лишь бы я не крутилась у нее под ногами.

Не уверена, что у Розалин полегчало на душе. Наоборот, мне показалось, что она сделалась еще более озабоченной. Неожиданно до меня дошло, и я вздохнула едва ли не с радостью. Розалин не была моей матерью, а тут вдруг, поскольку мама впала в блаженную дремоту, в тихом доме Розалин и на ее попечении оказались мы обе.

— Ой, я все понимаю, — ласково произнесла я и потянулась к ней, но Розалин была до того напряжена, что я бессознательно отдернула руку. — Не надо обо мне беспокоиться. Мама и папа никогда не запрещали мне уходить когда и куда вздумается. Почти целые дни я проводила со своими друзьями. Даже в Лондон ездила с подружкой. Мы вернулись вечером. У ее папы собственный самолет. Вот было здорово. Там всего шесть мест, а были только мы с Эмили, то есть с девочкой, у папы которой есть самолет. А на ее семнадцатилетие родители разрешили нам слетать в Париж. С нами была ее старшая сестра, ну, чтобы все-таки приглядеть за нами. Ей девятнадцать лет, она учится в колледже, ну и все прочее.

Розалин напряженно вслушивалась в мои слова, даже слишком напряженно, слишком взволнованно, слишком внимательно и, уж точно, слишком испуганно.

— Ах, как чудесно! — воскликнула она радостно, пока ее зеленые глаза жадно следили за каждым движением моих губ. Мне даже показалось, будто я вижу, как она торопливо глотает произнесенные мной слова. — И твой день рождения совсем скоро. Тебе хочется чего-нибудь особенного? — Она огляделась, словно рассчитывала увидеть самолет в коридоре. — Конечно же самолет нам не по карману…

— Да не нужен мне самолет. Не поэтому я рассказала. Просто… ладно, не имеет значения, — поспешно произнесла я. — Пожалуй, я пойду. — И направилась к двери. — Все равно спасибо.

Перед тем как закрыть дверь, я успела заметить озабоченность на ее лице, словно она сказала что-то не то. Или глубоко задумалась о том, что новая жизнь могла или не могла предложить мне. Если сравнивать с моей прежней жизнью, то тогда возможностей у меня было, несомненно, больше. Словно безрассудный любовник, жизнь предлагала мне луну и звезды, хотя не могла мне их предоставить. А я, как дура, верила. Привыкла думать, будто лучше брать больше, чем меньше. Теперь же мне кажется, что если не было предназначено «больше», то надо брать свое, а остальное пусть подождет. Скромность Артура и Розалин всегда будет к моим услугам. И если я не зарвусь, то мне не придется ничего никому возвращать.

Я шла по садовой тропинке, когда увидела почтальона, и от неожиданности расплылась в широкой улыбке.

— Привет, — сказала я, преградив ему дорогу.

— Добрый день, мисс.

Он притронулся к шляпе, что показалось мне довольно старомодным, но любезным приветствием.

— Меня зовут Тамара, — произнесла я и протянула ему руку.

— Приятно познакомиться, Тамара.

Он решил, что я протянула руку, желая взять почту, и положил мне на ладонь несколько конвертов.

Тотчас у меня за спиной хлопнула дверь, и появилась Розалин.

— Джек, доброе утро, — сказала она и решительно зашагала по тропинке. — Я возьму почту. — С этими словами она буквально вырвала у меня из рук письма. — Спасибо, Джек.

Розалин твердо смотрела на него, пряча письма в карман фартука, словно в сумку кенгуру.

— Ладно. — Он наклонил голову, как будто ему указали на дверь. — Эти через дорогу, — проговорил почтальон, отдавая Розалин еще несколько писем, после чего повернулся на каблуках, сел на велосипед и скрылся за углом.

— Я бы их не съела, — несколько удивленная, произнесла я. Розалин рассмеялась и ушла в дом. Час от часу не легче.

Было только одно место, куда я могла пойти, чтобы заняться своим дневником. Едва касаясь шлепанцами прокаленной тропинки, я направилась к замку и радостно улыбнулась, когда деревья расступились, словно раздвинулся театральный занавес перед первым актом.

— Привет, — сказала я.

С превеликим почтением я прошествовала по комнатам. Трудно было поверить, что в здешнем разрушении виноват только пожар. В комнатах не было ничего, совершенно ничего такого, что предполагало бы живую жизнь, по крайней мере, в течение столетия. Ни каминов, ни изразцов, ни обоев. Не было совсем ничего, кроме кирпичей, сорной травы и лестницы, которая вела на несуществующий верхний этаж; собственно, она как будто вела на небеса, и я могла бы, сделав один гигантский прыжок, оказаться на облаке. Лестница на небеса.

Усевшись на нижней ступеньке и положив дневник на колени, я взяла в руки тяжелую ручку, которую стащила с письменного стола дяди Артура, и уставилась на закрытый дневник, пытаясь придумать, о чем стоит написать. Мне хотелось, чтобы первые слова стали значительными, и очень не хотелось ошибиться. Наконец я решилась и открыла дневник.

И у меня буквально отвалилась челюсть. Первая страница до последней строчки оказалась заполненной аккуратным почерком… моим почерком.

Ничего не понимая, вся напрягшись, я вскочила, и дневник скатился на пол. У меня громко стучало сердце. Я огляделась, пытаясь понять, не сыграл ли кто-нибудь со мной злую шутку. Осыпающиеся стены тоже смотрели на меня, и вдруг вокруг меня началось какое-то движение, послышался шум, которого я прежде не слышала. Ветки и травинки зашуршали, камни задвигались, за моей спиной и внутри стен кто-то ходил, однако я ничего и никого не видела. Наверное, у меня разыгралось воображение. Да и заполненная страница дневника тоже, скорее всего, подлила масла в огонь.

Тогда я несколько раз глубоко вдохнула воздух и подняла с пола дневник. Поцарапанный камнями переплет был весь в пыли, и я попыталась вытереть его о шорты. Первая страница немного помялась при падении, однако записи были на месте — и на первой странице, и на второй, — и когда я стала судорожно перелистывать дневник, то они были и на других страницах, причем все сделанные моим почерком.

Как такое могло случиться? Я сравнила дату в дневнике с датой на своих часах. В дневнике стояло завтрашнее число и завтрашний день недели — суббота. Сегодня была пятница. Наверное, у меня сломались часы. Мне сразу же вспомнилась Розалин, как она утром посмотрела на дневник. Неужели это ее записи? Не может быть. Дневник все время пролежал под матрасом. У меня закружилась голова, и я, опустившись на ступеньку, прочитала первые строчки. Слова прыгали у меня перед глазами, и мне пришлось несколько раз вернуться к началу.

4 июля, суббота Дорогой дневник! Наверное, это правильное начало? Никогда прежде я не вела дневников и поэтому чувствую себя абсолютной дурой. Ладно, дорогой дневник, признаюсь, что я не в восторге от своей жизни. Если коротко, то дела обстоят так. Папа покончил жизнь самоубийством, после чего мы потеряли дом и вообще всё. Я потеряла свою жизнь, мама потеряла память, и теперь мы живем в захолустье с двумя социопатами. Совсем недавно я провела день с очень красивым парнем по имени Маркус, который работает вице-президентом странного учреждения — передвижной библиотеки. Два дня назад познакомилась с монахиней, которая держит ульи и ломает замки, а вчера я почти до самого обеда пробыла на руинах…

Слово «руины» было зачеркнуто и заменено другим.

…в замке на лестнице на небеса, которая так и звала меня подняться по ней и прыгнуть на облако, чтобы оно унесло меня подальше отсюда. А теперь уже ночь, и я в своей спальне пишу дурацкий дневник по настоятельному совету сестры Игнатиус. Она и в самом деле монахиня, а не трансвестит, как я поначалу думала.

Вздохнув, я оторвалась от чтения. Как такое может быть? Необходимо было найти ответ на этот вопрос. Я подумала, что стоит побыстрее вернуться в дом и рассказать об этом маме, рассказать Розалин, позвонить Зои и Лауре. Но кто мне поверит? Пусть даже кто-нибудь и поверит, но чем он сможет мне помочь?

В замке стояла полная тишина, словно облака, идеально круглые и белые, как херувимы, двигались со скоростью сто миль в час. Время от времени слышался шорох травы, в воздухе летали семена одуванчиков, призывая меня поймать их, отнести в другое место и бросить на волю ветра. Набрав полную грудь воздуха, я поглядела на жаркое солнце — на жаркое солнце. Совсем мертвый. Потом я закрыла глаза и медленно выпустила воздух. Мне по-настоящему нравилось быть в замке. Когда я открыла глаза и продолжила чтение, волосы у меня на затылке встали дыбом.

Мне нравится проводить время в замке. Наверное, он должен был показаться мне уродливым, но ничего подобного. Он должен был стать уродливым, как Джесси Стивенс с его сломанным носом и изуродованными из-за регби ушами. Надо было давно пописать тут и подурачиться. А я ничего не сказала у Зои, когда она и Лаура никак не могли заткнуться и все говорили и говорили о тренировочных штанах. Ну и пусть.

Мама не выходит из своей комнаты. Несмотря на желание свернуться клубочком и умереть — я промокла вчера и простудилась, — я все же решила съесть завтрак, спрятавшись за деревом в саду, потому что знала, что она будет за мной следить. Расстелила синее кашемировое одеяло из своей комнаты и поставила на него тарелку с нарезанными фруктами. Вкус был такой, словно я жевала картон. Голода я не чувствовала, а вся энергия ушла на то, чтобы уговорить маму погулять. Я постаралась казаться независимой, поэтому легла на спину, скрестила ноги и сделала вид, словно мне на все плевать. Так я попыталась выманить ее наружу, но она не поддалась. Мне подумалось, что, если она подышит свежим воздухом, если поглядит на все вокруг, придет в замок, может быть, она увидит то, что вижу я, и очнется от своего транса. Конечно же, пока она сидит в своей спальне, ей не хочется жить. Только выйдя на улицу и осознав, что жизнь продолжается, можно влиться в общий поток.

Не понимаю, почему Розалин и Артур не хотят помочь маме. Завтрак, ланч и обед, которыми можно накормить слона, ее не вылечат. И молчание тоже. Надо еще раз поговорить с Розалин. Или с Артуром? Он же брат, должен помочь. Насколько мне известно, если не считать своеобразного поцелуя в лоб, когда мы приехали из Дублина, больше ничего не было, и он не сказал ей ни слова. Странно все-таки.

После вчерашнего дождя…

Теперь я знала, как все это было странно, потому что нынешний день оказался лучше некуда. Никакого дождя и в помине. Насупив брови, я продолжала читать, вооружившись убеждением, что меня разыгрывают, и я почти ждала, что из-за осыпающихся колонн вдруг выскочит Зои или, чего не бывает, Эштон Катчер[39].

…душит простуда. Розалин практически завернула меня в вату, усадила перед камином и чуть ли не насильно напоила куриным бульоном. Я потеряла полдня, обильно потея около дурацкого камина и пытаясь убедить Розалин, что до смерти мне еще далеко. Тем не менее она заставила меня накрыть голову полотенцем и постоять над кипятком с Vicks[40], чтобы прочистить нос, и, пока я сморкалась, в дверь как будто позвонили. Правда, Розалин постаралась внушить мне, что никакого звонка не было. Надо было поймать сестру Игнатиус на слове, когда она пригласила меня в свой дом. Интересно, что такого ужасного может быть в жилище монахинь?

Завтра я планирую обойтись без «сердечного приступа на тарелке» и подыскать для себя тихое место, чтобы заняться дневником. Почему бы мне не позагорать в бикини? Пусть здешние поглазеют. Не самое страшное зрелище. Стоит закрыть глаза, и сразу оказываешься там, где хочешь быть. Буду лежать у пруда и воображать, что нахожусь около бассейна в Марбейе и в шелесте лебединых крыльев слышу маму. Она всегда укладывалась не там, где все люди, не в шезлонге или на лежаке, а на самом краю бассейна, возле фильтров. Перекидывала руку через край и шевелила пальцами в воде. Похоже было на шажки босоногого малыша. То ли так ей было прохладнее, то ли ей нравились звуки. Мне тоже нравилось слышать их. Хотя, сама не знаю почему, вечно просила ее перестать. Лишь бы что-нибудь сказать и нарушить молчание, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня.

Кому об этом было известно? Только маме.

Может быть, имеет смысл улечься прямо на пути газонокосилки Артура, чтобы он меня переехал? Если он не убьет меня, то, по крайней мере, спасет от воскового обертывания?

Артур в общем-то совсем неплохой человек. Он мало говорит. Почти ни на что не реагирует, однако мне он нравится. Розалин тоже, пожалуй, ничего. Сейчас я занимаюсь тем, что пытаюсь ее понять. Сегодня за обедом, например, она повела себя непредсказуемо, когда за пастушьим пирогом я сказала ей, что познакомилась с сестрой Игнатиус. Она ответила, что сестра Игнатиус заходила к ней утром и ни словом об этом не обмолвилась. Наверное, я в это время была в душе. Хотелось бы быть мухой и подслушать их беседу. А потом она принялась допрашивать меня, о чем мы говорили. Если честно, получилось слишком навязчиво, и даже Артуру стало не по себе. Неужели она думает, что я соврала ей? Вот уж только этого не хватало. Жаль, я не стала посвящать ее в то, что узнала о замке. Теперь мне понятно, любая информация, которую мне удастся раздобыть, уж точно будет исходить не от Розалин. Полагаю, Розалин и Артур просто другие. Или я другая. Никогда прежде об этом не задумывалась. Все же была я, и осталась я.

На случай если я умру от обезвоживания, сообщаю тому, кому в руки попадет мой дневник, что я каждую ночь плачу. Держусь целый день, несмотря на муху и руины замка, как только могу, а потом добираюсь до кровати и лежу в темноте и безмолвии, пока мир не начинает быстро крутиться. И тогда я плачу. Иногда плачу очень долго, так что даже подушка становится мокрой. Слезы беспрерывно текут из глаз на уши, потом по шее, иногда на рубашку, но я не вытираю их. Иногда я даже не замечаю, что плачу, до того привыкла. Думаете, в этом есть смысл? Прежде я плакала, потому что падала и разбивалась, или ссорилась с папой, или напивалась до того, что любая малость доводила меня до слез. А теперь, похоже, что бы ни происходило… меня расстраивает, и я плачу. Иногда, пролив несколько слезинок, я убеждаю себя, что все еще уладится и будет хорошо. Но я не всегда верю себе и тогда плачу еще горше.

Во сне я часто вижу папу. Правда, это не всегда папа, скорее соединение многих лиц. Поначалу это папа, потом он становится школьным учителем, потом Заком Эфроном, а потом каким угодно знакомым человеком, например местным священником или еще кем-то. Говорят, когда видишь во сне любимого человека, который умер, то он как будто живой, будто в самом деле находится в твоем сне и подает тебе знак, ну вроде бы обнимает тебя. Суть в том, что сны — завуалированная связь между здесь и там, как комната свиданий в тюрьме. Оба в одной комнате, но по разные стороны и на самом деле в разных мирах. Прежде я думала, что люди, которые так говорят, или обманщики, или религиозные фанатики. А теперь понимаю, что это одна из множества других вещей, насчет которых я ошибалась. К религии это не имеет никакого отношения, никакого отношения не имеет к душевному здоровью, но точно имеет непосредственное отношение к природным инстинктам человеческого мозга, который надеется, когда надеяться уже не на что, конечно, если его владелец не циник из циников. Такое бывает, когда любишь, когда теряешь близкого человека, словно вместе с ним погибает часть тебя, и ты сделаешь всё, поверишь всему, лишь бы он вернулся. В тебе живет надежда, что в один прекрасный день вы снова встретитесь, и ты чувствуешь тепло этого человека, будто он все еще рядом с тобой. Такая надежда, в отличие от моих прежних представлений, не делает человека слабым. Она придает сил, потому что в ней есть смысл. Речь не о том, зачем и почему тебя осиротили, а о том, как тебе жить дальше. Речь о «может быть». Может быть, наступит день, когда твой мир не покажется тебе полным дерьмом. Это «может быть» способно мгновенно преобразить жизнь, улучшить ее.

Я считала, что с возрастом люди становятся циничнее. И я тоже? Едва я родилась, как устало оглядела больничную палату, перевела взгляд с одного лица на другое и сразу же поняла, что вокруг одно дерьмо и лучше бы мне вернуться обратно. Но пришлось жить день за днем. Везде, где я побывала, мне все казалось омерзительным, но где-то, возможно, было получше. Лишь сейчас, когда реальная жизнь больно стукнула меня — совсем мертвый, мертвый, — я начала выглядывать наружу из своего мирка. Ученые считают, будто это они познают окружающий мир. Ничего подобного. Думаю, настоящие ученые — это те люди, которые смотрят в обе стороны.

Несмотря на все то, что я наговорила, мне-то известно — папы в моих снах нет. Нет никакого тайного послания, нет тайного объятия. Здесь, в Килсани, я никак его не ощущаю. В моих снах нет ничего точного, нет смысла и нет советов. Они всего-навсего некая картинка-перевертыш, отражающая прошедший день и бессмысленно, беспорядочно, абы как заброшенная мне в голову. Вчера ночью мне привиделся папа, который потом превратился в школьного учителя английского языка, а школьный учитель превратился в женщину, и мы все вместе оказались на уроке, на котором я должна была петь, но я всего лишь беззвучно открывала рот, после этого школа переместилась в Америку, где никто не понимал по-английски и я ни с кем не могла поговорить, и в конце концов мне приснилось, что я живу на яхте. Бред. Я проснулась, когда Розалин…

Наверное, сестра Игнатиус права. Не исключено, что дневник поможет мне. Смешная эта сестра Игнатиус. Всего два дня прошло после нашей встречи, а я постоянно думаю о ней.

Вчера. Я встретилась с ней вчера.

Мне она понравилась. С тех пор как я приехала сюда, она первая, кто мне тут понравился, — нет, не так, она была второй, первым мне понравился замок. Вчера, когда я была в замке, пошел дождь, и я увидела, что по дороге в мою сторону идет Розалин, неся в руке плащ, и мне стало неловко, но я все равно побежала от нее прочь. Мне не хотелось, чтобы она знала, где я провожу время; мне не хотелось, чтобы она думала, будто она права в своих предположениях. Мне не хотелось, чтобы она вообще что-нибудь знала обо мне. Понятия не имею, куда я бежала. А дождь припустил как следует, начался настоящий потоп, похожий не столько на летний грибной дождь, сколько на осенний холодный ливень, и я промокла до нитки. Но все равно я была как будто на автопилоте, ни о чем не думала и не размышляла, просто бежала и бежала вперед и в конце концов очутилась возле садовой стены. Сестра Игнатиус стояла в оранжерее и ждала, когда дождь кончится. У нее был лишний пчеловодческий костюм. И она сказала, будто предчувствовала мое возвращение.

Накануне я помешала ей, когда она работала с ульями, и у нее не хватило времени вернуться к ним. Пришлось уделить время другим вещам. Она молилась, да и других неотложных дел тоже оказалось немало. А вчера она показала мне, как ульи устроены изнутри. Еще она показала мне пчелиную матку со значком на спинке, чтобы не путать ее с другими пчелами, трутней, рабочих пчел и как пользоваться окуривателем. У меня даже голова закружилась. Что-то со мной произошло. Она не заметила. А мне пришлось протянуть руку и опереться о стену, чтобы не упасть. Пока я старалась справиться с недомоганием, сестра Игнатиус пригласила меня прийти на следующей неделе и вместе с ней достать мед, разложить его по банкам и продать на рынке. Но я была совершенно поглощена тем, что со мной происходит, и сказала «нет». Я хотела уйти. Надо было сказать ей, что я неважно себя чувствую, так как она была по-настоящему разочарована, и вот тут уж мне стало совсем плохо. Почему бы не поехать на рынок, не посмотреть на людей? Я сойду с ума, проводя день за днем с Артуром и Розалин. Еще мне хотелось узнать: неужели все смотрят на них так, как смотрели люди около паба? Что-то должно быть такое в их прошлом, почему на них так смотрят. Например, они организовывали вечеринки свингеров. Или что похуже?

Я сижу прислонившись спиной к двери своей спальни, чтобы не вошла Розалин, и пишу в дневнике. Чем меньше она знает о дневнике, тем лучше. Она и без того пытается влезть в мои мысли. Так что рисковать нельзя. Нечего ей знать, что мои сокровенные мысли можно прочитать, всего лишь зайдя в мою комнату. Придется прятать дневник. Сегодня вечером надо будет рассмотреть одну интересную доску на полу возле кресла, которое стоит в углу.

Сразу после обеда мама опять впала в забытье. Она очень много спала последние два дня. Но на сей раз заснула прямо в кресле. Я хотела разбудить ее и уложить в постель, но Розалин остановила меня. Буду писать в дневнике, пока не услышу храп Артура, и тогда мне никто не помешает пойти к маме.

Пока меня защищает этот дом, я могу сказать, что в замке вчера утром у меня появилось странное чувство. Мне показалось, будто там кто-то есть и наблюдает за мной. Утро было на удивление ясное, солнечное, пока дурацкое облако не пролилось прямо на мою голову. В это время я как раз сидела на ступеньке с дневником на коленях и никак не могла придумать, о чем писать и с чего начать первую страницу, поэтому просто загорала. Не знаю, сколько времени у меня были закрыты глаза, но уж лучше бы я держала их открытыми. Определенно там кто-то был.

До завтра, мой дневник.

Закончив читать, я огляделась. Сердце громко стучало, и дышала я часто и тяжело. Речь шла о теперь. Я писала о себе то, что происходило со мной в данную минуту.

Неожиданно мне показалось, будто на меня уставлены тысячи глаз. Я вскочила и бросилась вниз по лестнице, споткнулась на последней ступеньке и ударилась о стену. Поцарапала руки и правое плечо, выронила дневник, и он упал на землю. Я стала искать его в траве и ладонью коснулась чего-то мягкого и пушистого. С криком я отпрянула и убежала в другую комнату. Там не было дверей — ни в одной из четырех стен. Несколько дождинок упали на меня, потом они стали падать чаще. Я подошла к дыре в стене, где прежде было окно, и попыталась вылезти наружу. И увидела, как Розалин идет по дороге вроде бы с плащом в руке. Она решительно продвигалась вперед с предвещающим бурю выражением на лице и держа над головой руку, словно это могло спасти ее от дождя.

Я отскочила к другому окну, которое выходит на противоположную сторону, и вылезла наружу, расцарапав коленки о стену, когда тянулась к подоконнику. Спрыгнула я на бетон, и мои ноги пронзила острая боль, так как я совсем забыла, что на ногах у меня шлепанцы. Розалин уже подходила к замку. Отвернувшись от нее, я побежала.

У меня не было ни малейшего представления о том, куда я бегу. Словно мной руководил автопилот. Только когда, промокшая до нитки, я оказалась возле обнесенного стеной сада, мне вспомнилась запись в дневнике, и, содрогнувшись, я вся от макушки до пяток покрылась мурашками.

Пока я стояла около входа, застыв от страха, мое внимание привлекла белая тень за мокрым стеклом оранжереи. Открылась дверь, и появилась сестра Игнатиус с костюмом пчеловода в руках.

— Так я и знала, что ты вернешься, — воскликнула она, и на бледном лице хитро блеснули голубые глаза.

 

Примечание 

 

 39 - Кристофер Эштон Катчер (р. 7 февраля 1978 г.) — американский актер.

40 - Vicks — линия лекарств от кашля американской компании Procter&Gamble.

 

Главы 

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

 

 

 
 

Главная Аудиокниги Музыка  Экранизации   Дебют   Читальный зал   Сюжетный каталог  Форум   Контакты

Поиск книг в интернет-магазинах

© Библиотека любовного романа, 2008-2016

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов сайта без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.

Наши партнеры: Ресторан в южном округе - банкеты, юбилеи, свадьбы.

 

Статистика

Rambler's Top100

Яндекс.Метрика

  ........