загрузка...
 

  Главная    Аудиокниги   Музыка    Экранизации    Дебют    Читальный зал     Сюжетный каталог    Форум    Контакты

 

Личный кабинет

 

 

 

Забыли пароль?

Регистрация

 

 

Авторы

 Исторические любовные романы

 Современные любовные романы

 Короткие любовные романы

Остросюжетные любовные романы

 Любовно-фантастические романы

 

 
Говорят, что первая любовь приходит и уходит. Оставляет после себя приятное послевкусие, а иногда горечь. Но это обязательно нужно пережить, то главное волнение, а порой и лёгкое сумасшествие. Взять от первой любви всё лучшее и важное, и дальше строить свою жизнь, помня и ни о чём не жалея... 

 

 
 
 
Неизбежное пугает, но для Эли известие о смертельной болезни стало шагом к новой жизни. Жизни без чужого мнения, оглядок на прошлое, настоящей жизни. Смелость и уверенность стали её девизом. Все страхи позади, но времени остаётся слишком мало, а нужно успеть испытать всё, чего была лишена... 
 
  
Что может быть увлекательнее, чем новые отношения, особенно, если они ни к чему не обязывают. Вот только, если ты чего-то не понимаешь, становиться как-то не по себе. Влад, познакомившись с девушкой Милой, не ждал такого стремительного развития отношений и, тем более, ещё более стремительного их завершения... 
 
 Он был Ангелом, хотел попасть в Великое Ничто, куда после мятежа была отправлена его возлюбленная, и потому стал высмеивать творения Создателя, за что и был выдворен с Небес - но не в Ничто, к возлюбленной Моник, а на Землю, в Америку конца 19-го века, к человекам, которых презирал...
 
 
 
 



 

 

 

 

Главная (Библиотека любовного романа) » Сесилия Ахерн. Люблю твои воспоминания. Глава 33

 

 

Сесилия Ахерн. Люблю твои воспоминания. Глава 33

Глава тридцать третья

Утром во вторник Джастин идет по залу прилета дублинского аэропорта и, прижав к уху мобильник, снова слушает автоответчик Бэа. Перед сигналом он вздыхает и закатывает глаза: его уже порядком достало ее ребячество.

— Привет, милая, это я. Папа. Опять. Слушай, я знаю, что ты очень сердишься и что в твоем возрасте все воспринимается очень болезненно, но если бы ты меня просто выслушала, то, возможно, согласилась бы со мной и когда-нибудь в старости даже поблагодарила. Я желаю тебе только добра, и я не повешу трубку, пока не сумею тебя убедить… — Тут он опускает телефон.

За заграждением в зале прилета мужчина в темном костюме держит большую белую табличку с фамилией Джастина, написанной большими печатными буквами. Под которой стоит то самое волшебное слово — СПАСИБО.

Это слово постоянно привлекало его внимание на вывесках, в газетах, в объявлениях по радио и телевизору с того самого дня, как пришла первая записка.

Услышав его от прохожего, он шел за ним следом, как загипнотизированный, будто в этом слове заключался ключ к шифру, предназначенный ему одному. Это слово, как запах свежескошенной травы в летний день, плыло в воздухе. И не просто запах: с ним было связано особое ощущение, место, время года, радость перемен, жизни, которая продолжается. Оно подхватывало его, как случайно услышанная песня, знакомая с юности, как Ностальгия, которая волной накрывает тебя на берегу и тянет за собой в воду, когда ты меньше всего этого ждешь, особенно когда ты меньше всего этого хочешь.

Это слово постоянно крутилось у него в голове, спасибо, спасибо, спасибо. Чем чаще он его слышал и перечитывал короткие записки, тем более незнакомым оно казалось, точно он первый раз в жизни видел эту особенную последовательность букв — так музыкальные ноты, знакомые, простые, но записанные в другой последовательности, становятся подлинным шедевром.

Превращение обыденных вещей во что-то волшебное, новое понимание того, что он раньше воспринимал совсем иначе, напомнили ему детство, когда он подолгу разглядывал себя в зеркале. Чтобы поглядеться в него, он вставал на скамеечку, и чем дольше он смотрел, тем меньше себя узнавал. Сознание упрямо твердило, что это его лицо, но он видел в зеркале себя настоящего: глаза расставлены шире, чем ему казалось, одно веко ниже, чем другое, одна ноздря сдвинута вниз, один уголок рта опущен, словно через его лицо прошла линия, как от ножа, который разрезает липкий шоколадный торт и тянет за собой глазурь. Поверхность, прежде гладкая, нависала и оползала. Один миг — и все исчезало. Внимательное изучение своего отражения перед чисткой зубов на ночь открыло ему, что он носит чужое лицо.

И сейчас он на шаг отступает от этого слова, несколько раз обходит вокруг и смотрит на него под разными углами.

Будто картины в галерее, слова сами подсказывают, на какой высоте их нужно развешивать, под каким углом к ним приближаться и с какого места их лучше всего рассматривать. Сейчас он нашел правильный угол. Отсюда был виден вес, который заключало в себе это слово, подобно голубю, несущему послание, устрице с ее жемчужиной, пчеле, колючим жалом охраняющей свою королеву и мед. Теперь оно звучало как вызов, было исполнено красоты и опасности. В отличие от вежливого штампа, который мы слышим тысячу раз на дню, спасибо отныне обрело смысл и значение.

Забыв о Бэа, он закрывает телефон и идет к мужчине с табличкой:

— Здравствуйте.

— Мистер Хичкок? — В мужчине под два метра росту, а брови у него такие густые и темные, что глаз почти не видно.

— Да, — говорит он с подозрением. — А это машина для Джастина Хичкока?

Мужчина сверяется с листком бумаги, который достает из кармана:

— Да, сэр. Так это вы и есть, или имя вам не подходит?

— Да, — отвечает он медленно, погруженный в раздумья. — Это я.

— Кажется, вы в этом не уверены, — говорит водитель, опуская табличку. — Куда вы едете?

— А вы разве не знаете?

— Знаю. Но в последний раз, когда я посадил в свою машину такого же неуверенного пассажира, я доставил защитника прав животных на собрание ИАХФ.

Джастин, которому эта аббревиатура не известна, интересуется:

— Это плохо?

— Президент Ирландской ассоциации хозяев фоксхаундов был именно такого мнения. Он застрял в аэропорту без машины, пока лунатик, которого я привез, разбрызгивал красную краску по конференц-залу. Так что в переводе на чаевые день оказался «без добычи», как сказали бы гончие.

— Ну, я не думаю, что гончие вообще бы что-то сказали, — шутит Джастин. — Разве что «у-у-у». — Он задирает голову и весело подвывает.

Водитель глядит на него безучастно. Джастин краснеет:

— Что ж, я еду в Национальную галерею. — Пауза. — Я за Национальную галерею. Я намерен сделать доклад о живописи, а не использовать людей вместо холстов, чтобы дать выход своему раздражению. Хотя, окажись среди публики моя бывшая жена, по ней бы я прошелся кистью, — смеется он, и водитель снова пристально на него смотрит.

— Я не ждал, что меня будут встречать, — болтает Джастин, вслед за шофером выходя из здания аэропорта в серый октябрьский день. — В галерее меня не предупредили, что вы за мной приедете.

Они торопливо идут по пешеходной дорожке, а тем временем капли дождя, словно парашютисты, дергающие за аварийный шнур, стремительно опускаются на голову и плечи Джастина.

— Я и сам этого не знал до позднего вечера, когда мне позвонили. Сегодня я собирался на похороны тети моей жены.

— Шофер роется в карманах в поисках талона на парковку и засовывает его в автомат, чтобы пробить.

— Ох, мне так жаль. — Джастин перестает смахивать дождевых парашютистов, которые звучно приземляются на его коричневую вельветовую куртку, и придает себе мрачный вид.

— И мне тоже. Ненавижу похороны. Забавный ответ.

— Что ж, вы в этом не одиноки.

Водитель поворачивается к Джастину с выражением глубочайшей серьезности на лице.

— Меня на похоронах разбирает смех, — говорит он. — С вами такое когда-нибудь случалось?

Джастин не знает, шутит ли он, но на лице водителя нет и следа улыбки. Джастин вспоминает похороны отца, возвращается в то время, когда ему было девять. Две семьи, все с ног до головы в черном, как навозные жуки, столпились на кладбище вокруг грязной ямы, куда опустили гроб. Родственники отца прилетели из Ирландии, принеся с собой дождь, необычный для жаркого чикагского лета. Они стояли под зонтиками, он с тетей Эмельдой, которая одной рукой держала зонт, другой крепко вцепившись в его плечо, а под другим зонтом рядом с ним — Эл с мамой. Эл принес с собой пожарную машину и играл с ней, пока священник говорил о жизни их отца. Это раздражало Джастина. На самом деле в тот день все раздражало Джастина.

Его выводила из себя рука тети Эмельды у него на плече, хотя Джастин знал, что она просто пытается помочь. Рука казалась тяжелой и крепкой, как будто тетя удерживала его, боясь, что он убежит от нее и бросится в глубокую дыру в земле, куда положили его отца.

Утром он, одетый в лучший костюм, поздоровался с ней, как попросила мама своим новым тихим голосом. Чтобы услышать ее, Джастину приходилось приближать ухо к ее губам. Тетя Эмельда притворилась телепаткой, как всегда, когда они встречались после долгой разлуки.

— А я знаю, чего ты хочешь, — игрушечного солдатика, — изрекла она с сильным акцентом графства Корк, из- за которого Джастин понимал ее с трудом и никогда не был уверен, поет она или говорит с ним.

Она порылась в огромной сумке, достала отдающего честь солдатика с пластмассовой улыбкой и перед тем как вручить его Джастину быстро оторвала ценник, а вместе с ним и имя солдата.

Джастин посмотрел на Безымянного Полковника, одной рукой отдающего ему честь, а другой держащего пластмассовое ружье, и немедленно проникся к нему недоверием. Стреляющее холостыми патронами пластмассовое ружье потерялось у входной двери, в тяжелой груде черных пальто из Корка, едва он снял упаковку. Телепатические способности тети Эмельды, как всегда, не сработали, она угадала желание какого-то другого девятилетнего мальчика. В тот день Джастину совсем не хотелось пластмассового солдатика, и он представлял себе, как на другом конце города мальчик ждет этого солдатика на день рождения, а ему вручают отца Джастина, держа его за угольно-черные волосы. Тем не менее онпринял ее заботливый дар с улыбкой, такой же широкой и искренней, как у Безымянного Полковника. Позже, когда он стоял рядом с могилой, тете Эмельде, похоже, удалось прочитать его мысли, и она еще крепче вцепилась в его худенькое плечо, словно хотела удержать Джастина. Потому что тогда он и правда думал о том, чтобы прыгнуть в эту сырую и темную яму.

Он думал, на что похож мир там, внизу. Сумей он вырваться из железной хватки своей тети из Корка и прыгнуть в яму, земля укрыла бы их, как рулонный газон, и они были бы вместе. Он воображал себе их собственный уютный подземный мир, которым ему не пришлось бы делиться с мамой или Элом, и там, в темноте, они бы вместе играли и смеялись.

Наверное, папа просто не любил солнечный свет, от которого глаза у него щурились, а светлая кожа обгорала, покрывалась веснушками и чесалась, и хотел от него укрыться. Палящее солнце всегда раздражало папу, и он прятался в тени, пока они с мамой и Элом играли во дворе. Мама загорала все сильнее, а папа только бледнел и еще больше ругал жару. Может быть, он просто хотел отдохнуть от лета, избавиться от зуда и раздражения.

Когда гроб опустили в яму, мать издала такой вопль, что Эл тоже заплакал. Джастин знал, Эл плакал не потому, что скучал по папе, его просто напугали мамины крики. Она зарыдала, когда всхлипывания бабушки, матери отца, переросли в громкие причитания, а тут захныкал Эл, и вид плачущего ребенка растрогал всех собравшихся. Даже у Шеймуса, брата отца, всегда готового рассмеяться, задрожали губы, а на шее выступила вена, как у тяжелоатлета, и Джастину пришло в голову, что внутри дяди Шеймуса сидит другой человек и пытается вырваться наружу, но дядя Шеймус его не пускает.

Люди никогда не должны плакать. Ведь стоит им только начать… Джастину хотелось крикнуть, чтобы они перестали валять дурака, Эл плачет вовсе не из-за папы, он вообще плохо понимает, что происходит. Весь день он занимался своей пожарной машинкой и лишь изредка вопросительно смотрел на Джастина, так что тому приходилось отводить глаза.

Еще там были мужчины в костюмах, которые несли гроб. Они не приходились отцу родственниками или друзьями и не плакали, как все остальные. Впрочем, они и не улыбались. Они не выглядели ни скучающими, ни заинтересованными.

Казалось, они уже сто раз присутствовали на похоронах отца, и их не очень волновало, что он опять умер, хотя они ничего не имели против того, чтобы вырыть новую яму и снова его похоронить. Джастин смотрел, как мужчины пригоршнями кидали на гроб землю, и она со стуком падала на крышку. Ему было интересно, пробудит ли стук папу от его летнего забытья. И он не плакал, как все остальные, потому что был уверен, что его папа все-таки укрылся от света. Больше ему не придется одному сидеть в тени.

Джастин чувствует на себе пристальный взгляд водителя. Он наклонился к нему так близко, как будто ждет ответа на очень личный вопрос, например, хочет узнать, не было ли когда-нибудь у Джастина такой же сыпи, как у него.

— Нет, — тихо говорит Джастин, прочищая горло и с трудом возвращаясь к реальности. Прошлое затягивает, и вырваться из его власти непросто.

— А вот и машина. — Водитель нажимает на брелок, и загораются фары шикарного «мерседеса».

У Джастина от удивления отвисает челюсть:

— Вы знаете, кто все это устроил?

— Понятия не имею. — Водитель распахивает перед ним дверцу. — Я получаю задания от своего босса. Хотя мне показалось странным писать на табличке «Спасибо». Для вас это что-то значит?

— Да, значит, но… все так запутанно. Вы не могли бы узнать у хозяина имя заказчика? — Джастин устраивается на заднем сиденье и ставит портфель на пол.

— Попробую.

— Было бы здорово. — Вот тут я тебя и поймаю ! Джастин откидывается в удобном кожаном кресле, вытягивает ноги и закрывает глаза, с трудом сдерживая улыбку.

— Кстати, я Томас, — представляется водитель. — Я с вами на весь день, так что скажите, куда бы вы хотели поехать потом.

— На весь день? — Джастин чуть не давится холодной водой из бутылки, вставленной в подлокотник. Он спас жизнь богачу. Ему бы назвать Бэа что-нибудь подороже, чем кексы и газеты. Виллу на юге Франции. Каким же он был идиотом, что не подумал об этом раньше.

— Разве не ваша фирма обо всем позаботилась? — спрашивает Томас.

— Нет. — Джастин качает головой. — Точно нет.

— Может быть, у вас есть фея-крестная, о которой вы не знаете, — бесстрастно замечает Томас.

— Что ж, давайте посмотрим, из какой тыквы сделана эта карета, — смеется Джастин.

— При таком движении у нас вряд ли что получится, — говорит Томас, тормозя, едва они застревают в дублинских пробках, особенно частых в это серое дождливое утро.

Джастин включает подогрев и откидывается на спинку, чувствуя, как согревается сиденье. Сбрасывает ботинки, опускает спинку кресла и расслабляется в комфортном салоне, наблюдая за несчастными пассажирами автобусов, сонно глядящими в запотевшие окна.

— После галереи отвезите меня, пожалуйста, на Д'Олье-стрит. Мне нужно заглянуть в Центр переливания крови.

— Конечно, босс.

Порывами налетает октябрьский ветер, пытаясь сорвать с деревьев последние листья. Они держатся крепко, подобно няням из «Мэри Поппинс», отчаянно цеплявшимся за фонарные столбы на Вишневой улице, чтобы их летучая соперница не сдула их подальше от дома Бэнксов. Листья, как и люди, еще не готовы сдаться. Они крепко держатся за прошлое, и пусть не в их силах остаться зелеными, клянусь, они до последнего сражаются за место, которое так долго служило им домом. Я вижу, как один из них прекращает борьбу и недолго кружится в воздухе, прежде чем упасть на землю. Я подбираю его и медленно верчу за черенок. Я не люблю осень. Не люблю смотреть, как вянут полные жизни листья, проиграв битву с природой, высшей силой, которую им не одолеть.

— А вот и машина, — сообщаю я Кейт.

Мы стоим через дорогу от Национальной галереи, за припаркованными машинами, в тени деревьев, нависших над воротами площади Меррион.

— И ты за это заплатила? — возмущается Кейт. — Ты и впрямь сумасшедшая.

— А то я сама не знаю. Вообще-то я заплатила половину. Фрэнки — племянница водителя, а он — хозяин фирмы.

Сделай вид, что ты его не знаешь, если он посмотрит в нашу сторону.

— А я и не знаю.

— Отлично, очень убедительно.

— Джойс, я в жизни его не видела.

— Просто здорово.

— Сколько ты еще намерена играть в эти игры, Джойс? То, что ты вытворяла там, в Лондоне, казалось веселой шуткой, но ведь мы знаем только то, что он сдал кровь.

— Для меня.

— Этого мы не знаем.

— Я знаю.

— Откуда тебе знать?

— Знаю. Как ни странно.

Она смотрит на меня с таким сомнением и жалостью, что я выхожу из себя.

— Кейт, вчера на ужин я ела карпаччо и фенхель, а вечером подпевала чуть ли не всем ариям из полного собрания записей Паваротти.

— Все равно не понимаю, с чего ты взяла, что всем этим ты обязана мужчине по имени Джастин Хичкок. Помнишь тот фильм — «Феномен»? Там Джон Тра-волта за одну ночь становится гением.

— У него была опухоль мозга, которая увеличила его способности к обучению, — огрызаюсь я.

«Мерседес» останавливается у ворот галереи. Водитель открывает Джастину дверь, и вот он выходит из машины, широко улыбаясь, а я радуюсь, что не зря потратила деньги, предназначенные для выплаты по закладной на следующий месяц. Об этом, как и обо всем остальном, я позабочусь позже, когда придет время.

У него все та же аура, которую я заметила в первый же день, увидев его в парикмахерской, — то обаяние, от которого мое сердце взлетает вверх, на десятиметровую вышку для прыжков в воду в финале Олимпийских игр. Он окидывает взглядом здание галереи и парк, и его улыбка еще больше подчеркивает четкую линию подбородка, заставляя мое сердце несколько раз подпрыгнуть, прежде чем попытаться исполнить сальто высшей сложности, чтобы потом неловко плюхнуться в воду. Неуклюжий прыжок доказывает, что я еще не вполне оправилась от нервного срыва. Ощущение пугающее, но приятное, и я готова пережить его снова.

Ветерок снова шуршит листьями, я не уверена, но кажется, он доносит до меня запах его лосьона после бритья, тот самый, что я ощутила в первую встречу, в парикмахерской. У меня перед глазами тут же возникает картина: он берет сверток из изумрудно-зеленой бумаги, в которой отражаются елочные огоньки и горящие свечи. На свертке большой красный бант, и, когда он медленно развязывает его, аккуратно, чтобы не порвать, отклеивает от бумаги скотч, мои руки словно становятся его руками. Я поражена его бережным отношением к бумаге, пока не понимаю, что в эту бумагу завернут подарок. Этот лосьон — рождественский подарок от Бэа.

— А он симпатичный, — шепчет Кейт. — Я понимаю, почему ты его преследуешь, Джойс.

— Я его не преследую, — протестую я. — И я бы поступила так же, будь он уродом.

— Можно мне пойти послушать его доклад? — спрашивает Кейт.

— Нет!

— Почему? Он никогда меня не видел, а значит, и не узнает. Пожалуйста, Джойс. Моя лучшая подруга верит, что она как-то связана с совершенно незнакомым человеком. Могу я хотя бы послушать его, чтобы понять, что он из себя представляет?

— А как же Сэм?

— Ты за ним не присмотришь? Я замираю.

— Ой, забудь об этом, — быстро говорит она. — Я возьму его с собой. Встану сзади и уйду, если он будет мешать.

— Нет-нет, все в порядке. Я за ним присмотрю, — сглотнув, я выдавливаю из себя улыбку.

— Ты уверена? — переспрашивает она. — Я не стану слушать весь доклад. Просто хочу посмотреть, что он из себя представляет.

— Со мной все в порядке. Ступай. — Я нежно подталкиваю ее. — Иди и получи удовольствие. Мы справимся, правда?

В ответ Сэм засовывает в рот большой палец в носке.

— Обещаю, я недолго. — Кейт наклоняется к коляске, целует сына и бежит через дорогу в галерею.

— Итак… — Я нервно оглядываюсь по сторонам. — Вот мы и остались вдвоем, Шон.

Он смотрит на меня большими голубыми глазами, и мне тут же хочется заплакать.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что меня никто не слышал. Я хотела сказать: «Сэм».

Джастин поднимается на трибуну лекционного зала в подвальном этаже Национальной галереи. К нему обращены все лица, и он чувствует себя в своей стихии. Входит опоздавшая молодая женщина, извиняется и быстро садится на свободное место.

— Доброе утро, дамы и господа, благодарю за то, что пришли сюда, несмотря на дождь. Сегодня я расскажу вам о картине «Женщина, пишущая письмо». Терборх, голландский художник семнадцатого века, работавший в стиле барокко, сделал модным этот жанр — картины с письмами. «Женщина, пишущая письмо», как, впрочем, и другие картины на эту тему, особенно нравится мне еще и потому, что в наше время личные письма, кажется, почти забытый жанр. — Он замолкает.

Почти, но не совсем, ведь мне кто-то посылает записки.

Он сходит с трибуны, делает шаг к аудитории и подозрительно вглядывается в толпу. Прищурившись, он изучает лица сидящих перед ним людей. Внимательно осматривает ряды, зная, что где-то здесь может находиться таинственный автор записок.

Чей- то кашель выводит его из оцепенения, и он возвращается к реальности. Он волнуется, но продолжает с того места, на котором остановился.

— Сейчас, когда личные письма — почти забытый жанр, эта картина напоминает нам о том, как великие мастера золотого века умели изображать едва различимые переливы человеческих чувств, связанных с этим, казалось бы, обыденным занятием. Терборх не единственный художник, разрабатывавший эту тему. Я не могу не упомянуть имена Вермеера, Метсю и де Хоха — все они написали прекрасные картины, изобразив людей читающими, пишущими, получающими и отправляющими письма, о чем я рассказал в книге «Золотой век голландской живописи: Вермеер, Метсю и Терборх». У Терборха написание письма служит центром, вокруг которого разворачиваются сложные психологические коллизии. Его работы — одни из первых, где влюбленных связывает тема письма.

Во время первой части этой тирады он рассматривает опоздавшую молодую женщину, во время второй — ее соседку, пытаясь понять, не улавливают ли они в его словах скрытый смысл. Он едва не смеется над своим предположением, что спасенный им человек находится в этом зале и что это непременно молодая привлекательная женщина. И спрашивает себя, как же ему выпутаться из создавшейся ситуации.

Я толкаю коляску Сэма на площадь Меррион, и мы немедленно переносимся из георгианского центра города в другой мир, затененный вековыми деревьями и очерченный многоцветной листвой. Осенние листья, оранжевые, красные и желтые, застилают землю и с каждым легким дуновением ветра подпрыгивают, как стайка любопытных малиновок. Я выбираю скамейку на пустынной тропинке и поворачиваю коляску Сэма так, чтобы он смотрел на меня. Слышу, как трещат ветки в кронах деревьев, как будто там строят дома и готовят обед.

Я наблюдаю за тем, как Сэм тянет шейку, чтобы разглядеть листья, которые все еще цепляются за свою ветку, расположенную высоко над ним. Он указывает крошечным пальчиком на небо и что-то лопочет.

— Дерево, — говорю я ему, и он улыбается мне в ответ, становясь невероятно похожим на свою мать.

Меня словно пнули ногой в живот. Чтобы отдышаться, мне требуется время.

— Сэм, пока мы тут, нам нужно кое-что обсудить, — говорю я.

Его улыбка становится шире.

— Мне нужно перед тобой извиниться, — я прочищаю горло. — В последнее время я не уделяла тебе много внимания, правда? Дело в том, что… — Я замолкаю и жду, пока мимо нас пройдет какой-то мужчина, прежде чем продолжить: — Дело в том… — Я понижаю голос. — Я не могла найти в себе силы посмотреть на тебя. — Его улыбка становится еще шире, и я умолкаю.

— Давай, иди ко мне. — Я наклоняюсь, откидываю одеяльце и нажимаю на кнопку, чтобы расстегнуть предохранительные ремни. Вынимаю его из коляски и сажаю на колени. Он теплый, и я крепко прижимаю его к себе.

Утыкаюсь носом в макушку и вдыхаю сладкий запах его тонких шелковистых волос. Тельце такое пухлое и теплое, что мне хочется сжать его еще крепче. — Дело в том, — шепчу я ему в макушку, — что мое сердце разбилось, если бы я смотрела на тебя, обнималась с тобой, как раньше, потому что каждый раз, видя тебя, я вспоминала о том, что потеряла. — Он смотрит на меня и что-то лепечет в ответ. — Хотя как я вообще могла бояться на тебя смотреть? — Я целую его в нос. — Нельзя было вымещать это на тебе, но ты не мой, и это так тяжело. — Мои глаза наполняются слезами, и я позволяю им пролиться.

— Мне хотелось, чтобы у меня был маленький мальчик или девочка и чтобы при виде его улыбки люди тоже говорили:

«Смотри, вылитая мама», чтобы у ребенка был мой нос или мои глаза, потому что разные люди часто говорят, что я похожа на свою маму. И мне так приятно это слышать, Сэм, очень приятно, ведь я скучаю по маме, и мне всегда хочется быть живым напоминанием о ней. Но смотреть на тебя — это совсем другое. Я не хотела каждый день вспоминать о том, что потеряла своего ребенка.

— Ба-ба, — говорит он. Я хлюпаю носом:

— Ба-бы больше нет, Сэм. Шон, если бы родился мальчик, Грейс, если девочка. — Я вытираю нос.

Сэму не интересны мои слезы, он отворачивается и смотрит на птичку. Снова вытягивает пухлый пальчик.

— Птичка, — говорю я сквозь слезы.

— Ба-ба, — отвечает он.

Я улыбаюсь и вытираю слезы, хотя от этого они текут еще сильнее.

— Но теперь нет ни Шона, ни Грейс. — Я обнимаю его покрепче и даю волю слезам, зная, что Сэм никому не расскажет о моей слабости.

Попрыгав, птичка взлетает и исчезает в небе.

— Нет ба-бы, — говорит Сэм, вытягивая руки ладошками вверх.

Я смотрю, как она улетает вдаль, — пылинка на фоне бледно-голубого неба. Мои слезы высохли.

— Нет ба-бы, — повторяю я.

— Что же изображено на этой картине? — спрашивает Джастин.

Все молча рассматривают слайд.

— Начнем с очевидного. Молодая женщина сидит за столом и мирно пишет письмо. Мы видим, как перо двигается по бумаге. Мы не знаем, кому она пишет, но по ее мягкой улыбке можем предположить, что любимому, а возможно, и любовнику. Голова склонилась над письмом, открывая изящный изгиб шеи…

Сэм снова сидит в коляске и рисует синим карандашом круги или скорее с силой ставит на бумаге точки, так что кусочки грифеля разлетаются во все стороны. Я тоже достаю из сумки ручку и бумагу. Беру в руку перьевую ручку и представляю, что слова Джастина доносятся до меня из здания на той стороне улицы. Мне не нужно видеть «Женщину, пишущую письмо»: после нескольких лет напряженных занятий Джастина в колледже и его работы над книгой она навеки отпечаталась у меня в мозгу. Я начинаю писать.

Когда мне было семнадцать лет и я переживала готическую фазу с волосами, выкрашенными в черный цвет, мертвенно-белым лицом и красными губами, павшими жертвой пирсинга, мама, стараясь наладить со мной отношения, записала нас обеих на занятия по каллиграфии в местной начальной школе. В семь часов вечера по средам.

Мама вычитала в книге, которую с некоторой натяжкой можно было отнести к направлению нью-эйдж и с которой папа не соглашался, что, если родители участвуют в занятиях своих детей, те легче и охотнее идут на контакт и рассказывают о своей жизни, чем когда их принуждают к формальным, напоминающим допрос разговорам, более привычным для папы.

Но это сработало, и хотя, услышав об этих некрутых уроках, я стонала и жаловалась, контакт был налажен, и я ей все выложила. Ну почти все. У нее хватило интуиции, чтобы догадаться об остальном. После этих занятий я еще больше полюбила маму и стала лучше понимать ее как человека и женщину. К тому же я овладела навыками каллиграфии.

Водя ручкой по бумаге и попадая в ритм быстрых взмахов, которым нас учили, я переношусь на те уроки, где я сидела рядом с мамой.

Снова слышу ее голос, вдыхаю ее запах и переживаю наши разговоры, иногда неловкие — ведь мне было семнадцать, — когда мы касались личного, но нам всегда удавалось найти нужные слова, чтобы понять друг друга. Тогда она не могла подобрать для меня лучшего занятия. В нем был ритм, готические корни, оно отвечало духу времени и обладало характером.

Стиль письма единообразный, но уникальный. Эти уроки научили меня, что подчинение нормам — не всегда то, что я тогда думала, потому что есть много способов выразить себя в мире с ограничениями, не нарушая их.

Вдруг я отрываю глаза от бумаги и улыбаюсь.

— Тромплей, — произношу я вслух.

Сэм прекращает стучать карандашом и смотрит на меня с любопытством.

— Что это значит? — спрашивает Кейт.

— Тромплей — это художественный прием, изображение, создающее у зрителя иллюзию реальности. Этот термин происходит от французского «trompel'.il»: «trompe» означает «обманывает», а «l'.il» — «глаз», — поясняет Джастин. — Обман зрения, — говорит он, обводя глазами все лица в зале.

Где же ты?

 

 

 

 
 

Главная Аудиокниги Музыка  Экранизации   Дебют   Читальный зал   Сюжетный каталог  Форум   Контакты

Поиск книг в интернет-магазинах

© Библиотека любовного романа, 2008-2016

Запрещена полная или частичная перепечатка материалов сайта без письменного согласия автора проекта. Допускается создание ссылки на материалы сайта в виде гипертекста.

Наши партнеры: Ресторан в южном округе - банкеты, юбилеи, свадьбы.

 

Статистика

Rambler's Top100

Яндекс.Метрика

  ........